Who does somebody else's story belong to? Кому принадлежит чужая история?

Good evening, and thank you for coming out on such a bitter night in Edinburgh. Let me own up straight away: I'm an editor, not a lecturer, so my first instinct is to cut everything you came to hear.

Добрый вечер, и спасибо, что выбрались к нам в такой морозный вечер в Эдинбурге. Признаюсь сразу: я монтажёр, а не лектор, так что мой первый инстинкт — вырезать всё, ради чего вы пришли.

Fiona, who studied in this very building, has promised to rescue me when we take your questions. Until then, do bear with me: it's just me, my notes and a glass of water.

Фиона, которая училась в этом самом здании, обещала выручить меня, когда мы перейдём к вашим вопросам. А пока потерпите: здесь только я, мои записи и стакан воды.

I'd like to begin by asking a question that sounds simple: who does somebody else's story belong to once it has been told?

Я хотел бы начать с вопроса, который звучит просто: кому принадлежит чужая история после того, как её рассказали?

To the person who lived it, the person who filmed it, or the person who cut it, and chose every second you'll see? I'll touch on all three, though one of them far more than the rest.

Тому, кто её прожил, тому, кто её снял, или тому, кто её смонтировал и выбрал каждую секунду, которую вы увидите? Я коснусь всех троих, хотя одного — гораздо больше, чем остальных.

I'll take this in three parts: consent, the archive and the edit. In each, I'll show you where my own work fell short, which strikes me as more useful than telling you where it went well.

Я разберу это в трёх частях: согласие, архив и монтаж. В каждой я покажу, где моя собственная работа не дотянула, — по-моему, это полезнее, чем рассказывать, где всё удалось.

Consent comes first, and on paper it's straightforward. Before filming anyone, we explain what we'll do with the footage and ask them to sign, and most contributors do so within a minute.

Сначала согласие, и на бумаге с ним всё просто. Прежде чем кого-то снимать, мы объясняем, что сделаем с отснятым материалом, и просим подписать, и большинство участников подписывают меньше чем за минуту.

But a signature takes a moment, whereas a story goes on living for years. A man who agrees in his kitchen cannot know how he will feel about the film a year later.

Но подпись занимает мгновение, тогда как история продолжает жить годами. Человек, который соглашается у себя на кухне, не может знать, что он почувствует по поводу фильма год спустя.

Lawyers would call what we're after informed consent, yet there's a power imbalance built into the room: we have the camera, the edit and the deadline, and they have a kettle.

Юристы назвали бы то, чего мы добиваемся, информированным согласием, но в самой комнате заложено неравенство сил: у нас камера, монтаж и сроки, а у них — чайник.

Bear in mind, too, that people say yes to a friendly face long before they say yes to a film. In Dublin we interviewed a taxi driver whose daughter works with us, and he agreed on the spot.

Имейте в виду и то, что люди говорят «да» дружелюбному лицу задолго до того, как скажут «да» фильму. В Дублине мы взяли интервью у таксиста, чья дочь работает с нами, и он согласился на месте.

I still wonder whether that was consent or a favour. Had I thought it through at the time, I'd have asked twice: once over a cup of tea, and once without his daughter in the room.

Я до сих пор не знаю, было ли это согласием или одолжением. Продумай я всё тогда, я бы спросил дважды: один раз за чашкой чая, а второй — когда его дочери не было бы рядом.

Which brings me to the archive. Every documentary becomes an archive the day it is finished. An archive has no manners: it keeps what people said long after they have forgotten saying it.

Что подводит меня к архиву. Любой документальный фильм становится архивом в день, когда он закончен. У архива нет такта: он хранит сказанное ещё долго после того, как люди забыли, что это говорили.

In fifty years a student may come across our footage on a shelf and turn it into something we never intended, by which point nobody will be left to object.

Через пятьдесят лет какой-нибудь студент может наткнуться на наши кадры на полке и превратить их в то, чего мы и не задумывали, а к тому времени возразить будет уже некому.

That, arguably, is where our duty of care begins: we owe it not only to the people in the room today, but to the version of them that will still be on a shelf long after we've all moved on.

Пожалуй, именно здесь и начинается наша обязанность заботиться: мы в долгу не только перед людьми, которые сегодня в комнате, но и перед той их версией, что будет лежать на полке ещё долго после того, как мы все займёмся другим.

Let me turn to the edit now, since that's where I do most of my damage. Take the taxi driver: an hour of his talking became four minutes, with a beginning, a middle and an end.

Позвольте теперь перейти к монтажу, ведь именно там я наношу основной ущерб. Возьмите таксиста: час его рассказа превратился в четыре минуты, с началом, серединой и концом.

Real conversations rarely come in that shape, but a narrative has to. A narrative isn't a lie, but it is a choice, and every choice leaves out a pause or a joke that didn't land.

Настоящие разговоры редко бывают такой формы, а повествованию без неё не обойтись. Повествование — не ложь, но это выбор, а каждый выбор оставляет за кадром паузу или шутку, которая не сработала.

People expect objectivity from a documentary, and I've never quite trusted the word. To put it another way, whoever chooses which four minutes to show can hardly claim to be neutral.

От документального кино ждут объективности, а я этому слову никогда толком не доверял. Иначе говоря, тот, кто выбирает, какие четыре минуты показать, вряд ли может называть себя нейтральным.

What an editor can offer instead is editorial integrity: keep the person's meaning, keep the context, and never gloss over the parts that don't fit your story.

Вместо этого монтажёр может предложить редакторскую честность: сохранить смысл сказанного, сохранить контекст и никогда не замалчивать то, что не укладывается в вашу историю.

Stories need numbers, and numbers need stories. A census can tell you how many people left a town in a decade, but not what a father said to his daughter on the platform.

Историям нужны цифры, а цифрам нужны истории. Перепись скажет, сколько человек уехало из города за десять лет, но не скажет, что отец говорил дочери на перроне.

And that, if you like, is what migration feels like from the inside, which is why I'd be suspicious of any film that offers you only one of the two.

А это, если хотите, и есть миграция изнутри, и поэтому я бы с подозрением отнёсся к любому фильму, который предлагает вам только что-то одно.

So, do viewers already suspect all this? Before tonight I ran a short survey among a hundred people who watch documentaries, asking how far they trust what they see.

Так догадываются ли зрители обо всём этом? Перед сегодняшним вечером я провёл короткий опрос среди ста человек, которые смотрят документальное кино, и спросил, насколько они доверяют увиденному.

A caveat before the numbers: it was a small poll with a skewed sample, so do take them with a pinch of salt. None of it is statistically significant, and the margin of error is enormous.

Оговорка перед цифрами: опрос был маленький, выборка перекошенная, так что не принимайте их на веру. Ничего из этого не значимо статистически, а погрешность огромная.

Even so, the findings surprised me. The majority of respondents, about six in ten, said they trust the people who speak on screen, but not the edit around them.

И всё же результаты меня удивили. Большинство опрошенных, примерно шестеро из десяти, сказали, что доверяют людям, которые говорят на экране, но не монтажу вокруг них.

A significant minority, one in five, trust a documentary only when they already agree with it, which says rather more about us than about documentaries. The rest were undecided.

Заметное меньшинство, каждый пятый, доверяет документальному фильму, только когда уже с ним согласно, а это говорит скорее о нас, чем о документальном кино. Остальные не определились.

What this suggests is that viewers aren't so much fooled by the edit as sceptical of it. If so, showing them how a film was put together is not a weakness but a duty.

Это говорит о том, что зрителей не столько обманывает монтаж, сколько они ему не доверяют. Если так, то показать им, как собран фильм, — не слабость, а долг.

So, who does the story belong to? Not to me, and certainly not to the channel, however much it has paid for it. It belongs to the person who lived it.

Так кому принадлежит история? Не мне и уж точно не каналу, сколько бы он за неё ни заплатил. Она принадлежит тому, кто её прожил.

The rest of us merely borrow it, and whatever we borrow, we should give back in good condition. Thank you for sitting through my first lecture; Fiona and I will now take your questions.

Остальные лишь берут её взаймы, а всё, что берёшь взаймы, надо возвращать в хорошем состоянии. Спасибо, что высидели мою первую лекцию; теперь мы с Фионой ответим на ваши вопросы.